"О чем они там говорят? - подумал он, холодея и переминаясь от тоски с ноги на ногу, когда из кабинета донеслось к нему бормотанье двух старческих голосов. - Слушает ли он дяденьку?"

Не вынося известности, он подошел к двери и приложил к ней свое большое ухо.

- Не могу-с! - услышал он голос Евлампия Степановича. - Верьте богу, не могу-с! Я вас уважаю, друг я вам. Прохор Михайлыч, на все для вас готов, но... не могу-с! И не просите!

- Я согласен с вами, ваше превосходительство, это испорченный мальчишка. Не стану этого отрицать и скажу даже вам как другу и благодетелю, что мало того, что он пьяница. Это было еще ничего-с. Не негодяй! И уворует, ежели что плохо лежит, и подчистить мастер, и наябедничать готов... Такой паршивец, что и выразить вам не могу! Вы ему сегодня одолжение делаете, а завтра он донос на вас пишет. Сволочь человек... Мне его нисколько не жалко. Коли бы моя воля, я бы его давно к чертям на кулички... Но мне, ваше - ство, мать его жалко! Для матери только и прошу. Обокрал, подлец, мать, пропил все...

Молодой человек отошел от двери и прошелся по приемной. Через пять минут он опять подошел к двери и приложил ухо.

- Для старушечки сделайте, ваше-ство, - говорил дядя. - Она с тоски умирает, что ее подлец без дела ходит.

- Ну, ладно, так и быть. Только с условием: чуть что малейшее, сейчас же вон!

- Сейчас и выгоняйте, ежели что, подлеца этакого.

Молодой человек отошел от двери и зашагал по приемной.

- Молодец дядька! - прошептал он, в восторге потирая руки. Трогательно расписывает! Необразованный человек, а как все это умно у него выходит...

Из кабинета показался дядя.

- Тебя приняли, - сказал он угрюмо. - Дрянь... Пойдем.

- Благодарю вас, дяденька! - вздохнул молодой человек, мигая глазами, полными благодарности, и целуя руку. - Без вашей протекции я давно бы пропал...